Капитанская дочка

Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса.

— Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?

— А то нет! Вовсе кривой.

— Не... брат, глазастей тебя, и сапоги и подвёртки, все оглядел...

— Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне... ну! думаю...

— А другой-то, австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый! Я чай, как амуницию чистят!

— А что, Федешоу!.. сказывал он, что ли, когда страженье начнётся? ты ближе стоял? Говорили всё, в Брунове сам Бунапарт стоит.

— Бунапарт стоит! ишь врёт, дура! Чего не знает! Теперь пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он замирится, тогда и с Бунапартом война откроется. А то, говорит, в Брунове Бунапарт стоит! То-⁠то и видно, что дурак, ты слушай больше.

— Вишь, черти квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в деревню заворачивает, они кашу сварят, а мы ещё до места не дойдём.

— Дай сухарика-⁠то, чёрт.

— А табаку-⁠то вчера дал? То-⁠то, брат. Ну, на, Бог с тобой.

— Хоть бы привал сделали, а то ещё вёрст пять пропрём не емши.

— То-⁠то любо было, как немцы нам коляски подавали. Едешь, знай: важно!

— А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошёл. Там всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче, брат, сплошной немец пошёл.

— Песенники, вперёд! — послышался крик капитана.

И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик-⁠запевало обернулся лицом к песенникам, и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся: «Не заря ли, солнышко занималося...» и кончавшуюся словами «То-⁠то, братцы, будет слава нам с Каменскиим-⁠отцом...» Песня эта была сложена в Турции и пелась теперь в Австрии, только с тем изменением, что на место «Каменскиим-⁠отцом» вставляли слова: «Кутузовым-⁠отцом».

Оторвав по-⁠солдатски эти последние слова и махнув руками, как будто он бросал что-⁠то на землю, барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат-⁠песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто бережно приподнял обеими руками какую-⁠то невидимую драгоценную вещь над головой, подержал её так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил её: Ах вы, сени мои, сени!

«Сени новые мои...», — подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резко выскочил вперёд и пошёл задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому-⁠то ложками. Солдаты, в такт песни размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колёс, похрускиванье рессор и топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в город.

Л. Н. Толстой «Война и мир»